Недавно в кофейне что-то читал. За соседним столом сидела парочка, обрывки беседы которых, как морские артефакты, периодически выбрасывало волнами к моему берегу.

Девушка рассказывала, что утром водитель автобуса закрыл двери прямо перед женщиной. Потом заметил ее, открыл, а та продолжала возмущенно стоять на останвоке и грозно смотреть на водителя. Ей уже из автобуса кричали, чтобы она зашла. Ну, в конце концов она зашла и продолжила выяснять отношения с водителем и возмущенными пассажирами. Потом парень поделился, что у него на работе коллега уже пятый год приходит и уходит в одно и то же время и ест по строгому расписанию одну и ту же еду. Затем они взялись за принесенный им десерт, и в какой-то момент парень показал фотографию на телефона. Глядя на нее, девушка смущалась, смеялась и всеми силам старалась не дать десерту вернуться в тарелку.

Все эти истории как будто были совершенно бессмысленные. У этой пары были дела и поважнее: они обсуждали счета, какие-то важные звонки, они даже куда-то спешили, но все равно находили время рассказать другу другу все эти мелочи. Тогда подумал, что, может быть, все это не такие уж и мелочи и не так уж бессмысленно. И, что возможно, один из самых незаметных признаков того, что люди отдаляются это когда мы перестаем рассказывать друг другу всякую подобную ерунду. Не что-то важное. Важное все, как раз и продолжают обсуждать: счета, ремонт, отпуск, кто заберет заказ, во-сколько кто вернется с работы, что купить, продать, забрать, отдать, убрать. Но рассказывать уже всякую ерунду почему-то не хочется. То ли, потому что заранее знаешь реакцию: «понятно». То ли начинаешь считать, что это действительно не интересно. А бывает, что начинаешь рассказывать, а на середине замечаешь, что тебя не слушают. И в следующий раз уже не начинаешь. Порой все это происходит так тихо, что почти невозможно заметить.

Когда отношения начинаются, мы можем часами рассказывать друг другу истории, которые совершенно не имеют значения. Как странно посмотрел официант. Какую собаку встретили по дороге. Какая песня играла в такси. Что приснилось ночью. И нам действительно интересно это слушать. Не потому, что история про собаку так хороша. Мы скорее пытаемся посмотреть на мир глазами близкого человека. Понять на, что он обращает внимание, что его волнует, смешит, раздражает. Из этих мелочей постепенно складывается не сухой отчет о прошедшем дне, а что-то больше. Возможно, близость вообще не столько в том, чтобы знать, что происходит в жизни другого, сколько видеть, что ему важно и как он к этому относится. Ведь можно знать расписание человека, его планы и проблемы, но почти ничего не знать о нем самом.

Наверное, еще поэтому мне так запоминаются чужие маленькие странности. Одна моя знакомая коллекционирует мертвых городских птиц и воздушные гелиевые шары, нечаянно выпущенные из рук в метро. Те самые, которые прибиваются к потолку и барахтаются там в камнях советской мозаике, пока не испустят дух. А один приятель, не умеющий играть, каждый раз когда берет в руки гитару, аккуратно перебирает струнами, и вслушивается в каждую с таким воодушевлением, словно слышит симфонию. По-моему, все это говорит о нас в тысячи раз больше, чем то, что мы подписываем «важно».

Мне кажется, закат близости не всегда звучит, как осенняя гроза. Иногда остаются и забота и любовь, и общая жизнь никуда не девается. Но постепенно исчезает любопытство. Мы перестаём задавать вопросы. Перестаём дослушивать истории, у которых нет завершения. Перестаём приносить друг другу маленькие наблюдения. И однажды между двумя людьми остаётся только это тревожное и беспощадное важное.

Сегодня популярное официальное толкование говорит о том, что исполинами называли людей не обязательно из-за огромного роста, а из-за своего высокомерия, гордыни, жестокости и духовного падения. Физически они были людьми сильными, но использовали свою силу для насилия. Существуют еще трактовки, но так или иначе, этот стих помещен в Библию с целью — показать крайнюю степень морального и духовного развращения человечества перед Всемирным потопом.

Этой же ночью подгоревшее и возмущенное эго мистера Халла решило отомстить. Он изготовит каменного исполина, закопает его, а затем устроит «случайную» находку». Так он хотел поиздеваться над религиозной доверчивостью и заработать.

Прежде, чем перескажу эту безумную историю, хочу подчеркнуть, что тогда Библию нередко читали, как буквальное описание истории мира. Поэтому новости о находках больших человеческих костях, странных окаменелостях и других археологических чудесах люди легко связывали с библейскими исполинами.

Рождение гиганта

Халл заказал огромный гипсовый блок. Чтобы не было подозрений, объяснил что камень предназначен для памятника Аврааму Линкольну, и отвез его в мастерскую каменотесов вырезать будущего исполина. Стены мастерской завешивали одеялами и коврами, чтобы приглушить стук. Работали по вечерам и выходным. По веерам Халл снабжал рабочих пивом, чтобы те не проговорились в ближайшей кабаке. Моделью для фигуры, вероятно всего служил сам Халл.

В итоге получился обнаженный мужчина около трех метров с внушительными причиндалами. Он лежал, слегка повернувшись набок, с согнутой ногой и рукой на животе, словно умер в мучениях. При этом на лице оставалась блаженное выражение.

Халл похоронил гипсового исполина в деревне Кардифф на ферме у своего родственника в центральной части штата Нью-Йорк, который в то время отличался религиозной и мистический активностью. Там же шло бурное строительство железных дорог и каналов, которое регулярно приносило находки каких-то костей и окаменелостей. Идеальная почва для библейского чуда, и сенсационного научного открытия.

Кардиффское чудо

Между спором с проповедником и находкой прошло около трех лет. Дав исполину отлежаться в земле, родственник Халла позвал рабочих якобы для рытья колодца и указал место, где был захоронен гигант. Примерно на метровой глубине лопата рабочего наткнулась на каменную ступню. Новость разнеслась моментально. Уже через два дня над ямой стояла палатка с продажей билетов для тех кто хочет взглянуть на кардиффского гиганта. По выходным число зрителей достигало 2 600 человек в день. Тщательное исследование American Heritage утверждает, что билет стоил 50 центов.

Посетителей запускали группами на 15 минут. Внутри царила почти религиозная тишина.

Гипсовый исполин стал самой настоящей «дойной коровой», которая приносила приличные деньги. Находка оказалась эффективна тем, что допускала сразу несколько объяснений тем самым охватывая широкую аудиторию. Для одних это был окаменевший человек и возможное подтверждение библейских исполинов. Для других — древняя статуя неизвестной культуры. Ученые быстро определили, что это мистификация, но полярность мнений только усиливала мистификацию и подогревала интерес. Возле фермы возникли палатки с едой; местные заведения получили названия вроде «Giant Saloon» и «Goliath House». Таким образом, вокруг гиганта организовалась целая местная экономика.

Гастрольный тур

Понимая, что мистификация долго не продержится, Халл продал гиганта предпринимателю Дэвиду Ханнуму, который видел огромный интерес публики и решили инвестировать в прибыльный аттракцион. В общей сложности Халл потратил на мистификацию около 2 500$ и вместе со сделкой по продаже заработал порядка 25-30 000$. А новый владелец отправил кусок гипса в гастрольный тур по стране, который должен был триумфально завершиться в Нью-Йорке. Слухи о шипосовом гиганте распростнялись гексогонально. Популярность гипсового исполина дошла до самого известного в то время шоумена и мастера сенсаций господина Барнума, который хотел заполучить гиганта.

Шоу Барнума

Чтобы понять насколько органично Барнум вписался и дал новую жизнь мистификации, важно познакомиться с его делом. Барнум создал целую модель развлечения, построенную на неопределённости, которой дал название «hambug». Лучше всего понять этот принцип на примере с его Фиджийской русалкой. Это поддельные чучела из тела орангутана и хвоста лосося, которые японцы делали на продажу западным туристам. Барнум рекламировал это жуткое высохшее существо, которую впоследствии показывал в своих шоу, выдавая за настоящую русалку. Но его задача была не обязательно заставить поверить, что русалки существуют. Гораздо выгоднее для Барнума было добиться от зрителя внутреннего возмущения: «Что за чертовщина? Я должен увидеть это сам!».

Человек видел рекламу. Слышал споры в которых кто-то утверждал, что это подделка, кто-то считал — настоящее неизвестное существо, а третьи думали, что это какой-нибудь экзотичный восточный артефакт. Интересе постоянно подогревался рекламой, слухами, обсуждениями, а единственный способ составить собственное мнение было — купить билет. Вот это и есть великолепная бизнес-механика Барнума. Он продавал не ответ, а интригующий вопрос. То есть, вопрос: «Неужели это настоящее?» сам по себе был развлечением.

Барнум был очень предприимчив. Когда интерес к его сенсациям иссекал, он порой не придумывал другой аттракцион, а подбрасывал публике альтернативную версию. Так было с Джойс Хет — пожилой чернокожой женщиной, которую он показывал публике, как якобы 161-летнюю бывшую няню Джорджа Вашингтона. Это было ложью. И когда интерес к Хет начал снижаться, Барнум подкинул ещё более безумную версию: будто она вообще не человек, а искусно сделанный робот. Вот почему Барнум так органично появляется в этой истории с гипсовым гигантом.

Гигант Барнума

Барнум хотел купить гиганта и предлагал большие суммы, но его новый владелец отказывался. Тогда Барнум отправил человека тайно осмотреть и измерить гипсового гиганта. По одной версии, агент снял форму в воске каким-то обманными путем; по другой, копию делали по рисункам, фотографиям и опубликованным размерам. Так или иначе Барнум изготовил гипсового двойника, выставил его в Нью-Йорке и объявил настоящим Кардиффским гигантом. И, главное, он заявил, что гастролирующая фигура — подделка. Барнум успел открыть свой аттракцион раньше, чем гастролирующий гигант добрался до Нью-Йорка. Из-за популярности Барнума и его больших вложений в рекламу его копия собирала огромное количество зрителей и прибыль. А интерес к первоначальной подделке стал угасать.

Суд и разоблачение

Владелец гастролирующего гиганта, господин Ханнума попытался добиться судебного запрета на демонстрацию копии Барнума. Владелец одной подделки подал в суда на владельца другой подделки. Но чем закончилась история мне не удалось выяснить. На сайте Библиотеки Конгресса есть запись где сотрудница рассказала о результатах поисков по этому делу. Ей удалось установить, что заявление об обеспечительном запрете действительно рассматривался в суде, но опубликованного решения или стенограммы она не нашла.

Скоро история Халла начала разваливаться. Давило научное сообщество, затем раскрыли детали сделки между Халлом и Ханнумом и чикагские каменотёсы признались в своей роли. И в конце концов в декабре Халл рассказал журналистам всю историю.

Любопытно, что признание не уничтожило аттракцион. Сразу после публичного разоблачения — настоящий Кардиффский гигант открылся в нью-йоркском Apollo Hall под рекламой «Подлинный. Оригинальный. Выше Голиафа, сражённого Давидом». Люди продолжали платить. Но теперь публика приходила уже исключительно за знаменитой подделкой, о которой говорила вся страна.

Джордж Халл позднее попытался повторить успех. В 1876 году он участвовал в создании «Окаменевшего человека из Колорадо». Фигуру делали из глины, каменной пыли, гипса, перемолотых костей, крови и мяса; ей придали обезьяноподобные ноги и даже хвост. Но ученые снова быстро распознал подделку и второй сенсации не получилось.

Формула Барнума

В завершение хочется сказать ещё о моальной стороне формулы Барнума. В своей книге The Humbugs of the World Барнум с восхищением рассказывает о французском торговце карандашами Мангине. Тот разъезжал на роскошной повозке, появлялся перед публикой в эффектном костюме, включал музыку, устраивал целое представление и собирал толпу — лишь для того, чтобы продавать карандаши.

Вся эта театральная мишура служила одной цели — заставить человека остановиться. Но в конце представления покупатель всё-таки получал хороший карандаш. Отсюда можно вывести почти готовую формулу Барнума:

Attention. Curiosity. Spectacle. Value

Сначала заставь человека посмотреть. Затем заинтересуй. Дай ему зрелище. И в конце сделай так, чтобы он не пожалел о потраченных деньгах.

Но у Барнума эта формула приобретала важное и довольно сомнительное дополнение. Он понял, что товаром необязательно должен быть хороший карандаш. Товаром может стать само сомнение: правда ли то, что находится перед тобой? И здесь проходит довольно зыбкая моральная граница между развлечением и обманом. Барнум любил представлять свои humbugs своеобразным договором со зрителем: я могу преувеличивать, интриговать и водить вас за нос, но если вы получили удовольствие на свои деньги, значит, вас не обманули.

Проблема в том, что зритель не всегда знал об условиях этого договора. Сегодня, покупая билет в кино или цирк, мы заранее понимаем природу происходящего: фокусник обманет наше зрение, актёр умрёт и оживёт на следующем сеансе, а динозавр на экране никогда не существовал. Мы платим за иллюзию, заранее зная, что это иллюзия.

У Барнума граница между иллюзией и реальностью намеренно оставалась размытой. Человек приходил посмотреть на Фиджийскую русалку не обязательно как на театральный реквизит. Он мог действительно не знать, существует ли перед ним неизвестное науке существо. Зрителю предлагали не просто посмотреть шоу — ему предлагали самому решить, где заканчивается правда и начинается вымысел.

И именно поэтому принимать оправдание Барнума — если человек получил удовольствие, значит, его не обманули — без оговорок трудно. Возможно, главное изобретение Барнума заключалось не в самом обмане. Он понял, что неопределённость между правдой и обманом тоже можно продавать как развлечение.

Почему люди поверили?

Мистификация Халла продемонстрировала психологический механизм, который почти сто лет спустя британский психолог Питер Уэйсон назовет confirmation bias — предвзятостью подтверждения.

Суть его довольно проста: мы охотнее замечаем и принимаем информацию, которая подтверждает то, во что уже верим, и гораздо хуже относимся к фактам, способным наши убеждения разрушить. Причём часто делаем это совершенно неосознанно. Один из самых известных экспериментов Уэйсона получил название «2–4–6».

Участнику сообщали, что последовательность чисел 2–4–6 соответствует некоторому правилу, которое придумал экспериментатор. Нужно было угадать это правило. Для этого разрешалось предлагать любые другие тройки чисел, а экспериментатор каждый раз отвечал, соответствуют они загаданному правилу или нет. Большинство довольно быстро строило очевидную гипотезу: числа должны быть чётными и увеличиваться на два.

И дальше происходило самое интересное. Чтобы проверить свою догадку, испытуемый предлагал: 8–10–12. Такая комбинация подходила. Тогда ещё: 20–22–24. Такая тоже подходит. После нескольких попыток участник уверенно сообщал, что каждое следующее число на два больше предыдущего. Но это была ошибка.

Настоящее правило было гораздо проще: любые три числа, расположенные по возрастанию. То есть 2–4–6 подходило. Но точно так же подходили 1–2–3, 4–6–9 или 10–100–1000.

Ошибка заключалась не столько в первоначальной догадке — она была вполне разумной, — сколько в способе её проверки. Участники снова и снова предлагали последовательности, которые должны были подтвердить их гипотезу. Хотя гораздо полезнее было попытаться её сломать. Например, предложить 3–2–1 или 2–2–2. Получив ответ «не подходит», а затем проверив несколько других вариантов, можно было постепенно выяснить границы настоящего правила.

Именно в этом одна из ловушек мышления: получив объяснение, которое кажется убедительным, мы часто начинаем искать доказательства его правильности вместо ответа на гораздо более полезный вопрос: «А что могло бы доказать, что я ошибаюсь?»

Сегодня предвзятость подтверждения считают одним из важных механизмов, влияющих на наши суждения. Она проявляется в научных гипотезах и медицинских решениях, политических убеждениях, чтении новостей и обычных бытовых спорах. Чем сильнее мы во что-то уже верим, тем легче заметить очередное подтверждение своей правоты и тем труднее всерьёз отнестись к факту, который ей противоречит.

Далеко зашли. Доверяй, но проверяй.

На первый взгляд может показаться, что у нас появился совершенно новый способ потерять близкого человека — человека, который не умер, а вообще никогда не существовал. Но, по-моему, ничего принципиально нового здесь нет.

Мы же влюбляемся в героев книг и сериалов. Переживаем за них, скучаем, по некоторым скучаем больше, чем за некоторыми родственниками. Разница лишь в том, что литературный герой не может ответить тебе, пошутить, поддержать разговор или вспомнить то, что ты нес ему вчера после двух бутылок вина. И такая природа взаимодействия, вероятно, делает привязанность гораздо сильнее.

Но сам механизм, кажется, совсем не новый. По-моему, все это говорит, что объект чувства и само чувство — разные вещи. Можно страдать из-за смерти литературного героя, которого никогда не существовало, но печаль существует. Можно испытывать привязанность к цифровому персонажу: его личность сконструирована, но твоя реакция на неё — нет.

Более того, мы и с реальными людьми часто имеем дело не столько с человеком таким, какой он есть, сколько со своим представлением о нём. И это представление может быть идеализировано, искажено или просто не соответствовать действительности. Даже жена, друг, ребёнок существуют для нас как будто одновременно в двух версиях: как отдельный реальный человек и как образ этого человека у нас в голове, наше представление о нем. А проблемы, по-моему, начинаются, когда эти две версии слишком сильно расходятся — или когда появляются нездоровые привязанности.

Но порой от всего этого становится немного не по себе. Думаешь насколько «реальными» вообще были все остальные, кого я любил.

Нашел статью — «Гравитация бытия: физика любви», — в которой автор проводит параллели между звездами и человеком, гравитацией и любовью. Возможно, она покажется слишком поэтичной, но сегодня уже не редко проводят параллели между космосом и различными философскими доктринами, что такой поэтичный научпоп уже не кажется чем-то отвлеченным.

В основе космологии Ньютона лежит молчаливое предположение, которое современная физика измерила, но так и не смогла полностью интерпретировать: масса притягивает массу. Это кажется достаточно простым, но за этим скрывается тайна, такая же глубокая, как и само творение. Что такое притяжение? Что значит для одного существа тянуть другое к себе через пустое пространство? И еще глубже: почему эта тяга — единственная сила в природе, которая всегда и везде притягивает и никогда не отталкивает?

Автор говорит, что гравитация — это не просто физическая сила между объектами, а фундаментальная форма связи между всем существующим во Вселенной.

В мире Ньютона Вселенная — это не холодное пространство безразличных объектов. Это поле взаимосвязей — тел, искривленных существованием друг друга. Не существует такого понятия, как изолированное существование. Даже самая удаленная частица ощущает притяжение. [...] ничто не существует в одиночестве. Все притягивает друг друга. Это взаимное влечение — не метафора любви. Это и есть любовь. Это единственная сила, которая всегда действует взаимно. Даже когда притяжение незаметно, оно существует. Даже когда оно скрыто расстоянием, оно сохраняется. И даже в вакууме оно шепчет: ты не одинок. [...] человек, как и звезда, изменяет пространство вокруг себя. Не буквально физическое пространство, а пространство переживания, памяти, восприятия и отношений.

И действительно, если провести аналогию между гравитацией и отношениями, окажется, что между ними много общего. В космосе гравитация притягивает тела, а любовь притягивает людей. Как и гравитация, любовь действует на расстоянии, они невидимы глазу. Гравитация меняет траекторию движения планет — а разве люди порой не меняют траекторию наших устремлений? Гравитация искривляет пространство и время, но и люди часто меняют наше мироощущение и чувство времени.

И хочется вспомнить монолог героини из фильма «Интерстеллар». Астронавт Амелия Брэнд, которую играет Энн Хэттуэй, вместе с группой ученых отправляется в другую галактику, чтобы найти человечеству новый дом. Им предстоит выбрать одну из двух планет: первая выглядит более пригодной для жизни, а на вторую более десяти лет назад улетел астронавт, которого Амелия до сих пор любит. Команда голосует, и Амелия объясняет свой выбор.

Да, мне хочется следовать зову сердца. Может быть, мы слишком долго полагались на одни лишь теории? Послушай меня: если любовь — не выдумка человечества, если это осязаемая величина, сила… значит, это должно что-то значить. Мы любим людей, которые умерли… Какая в этом практическая польза?Может быть, любовь — это нечто большее, что мы пока не в силах осознать. Может быть, это свидетельство чего-то… артефакт какого-то другого измерения, которое мы не способны постичь. Меня тянет через всю Вселенную к человеку, которого я не видела десять лет и который, возможно, уже мертв… Любовь — единственное доступное нам чувство, способное выйти за пределы времени и пространства. Может быть, нам стоит довериться ей, даже если мы не понимаем ее сути?»

Сейчас точно не вспомню, но судя по монологу причина лететь хер пойми куда у героини Хэтауэй была именно любовь. Она надеялась найти своего возлюбленного на какой-то Богом забытой планете в другой галактике. Мир, наверное, тоже хотелось спасти, но без ее любимого мир этот так себе, конечно.

Если гравитация удерживает мир от распада, то, может быть, любовь — это ее человеческая форма? Та невидимая сила, которая, несмотря на расстояния, время и утраты, продолжает притягивать людей. Как будто сама Вселенная не хочет, чтобы мы были одиноки.

Мы до сих пор до конца не понимаем природу ни гравитации, ни любви. Но, по-моему, именно эти две силы определяют траекторию нашей жизни.

Курт Воннегут — один из самых известных американских прозаиков. Прошел войну, хорошо писал, и восставал против устоявшейся педагогической практики, которая внушала в качестве обязательного прочтения и непременно принятия, например, утонченной английской литературы. Сам Воннегут был человеком простым, родился в маленьком городке, обязательную программу по литературе не любил, но это не помешало ему стать выдающимся писателем со своим голосом.

«Я заметил, — что читатели, в том числе я сам, больше доверяют моим текстам, если я предстаю в них уроженцем Индианаполиса, то есть самим собой. А какой у меня выбор? Есть вариант, который яростно пропагандируют преподаватели и к которому, я уверен, пытались склонить и вас: писать как утонченный англичанин прошлого или позапрошлого века».

Сейчас преподаватели уже не требуют ничего подобного — в отличие от тех времен, когда учился Воннегут. Зато они требуют многого другого. Возможно, не менее губительного для души. Смотрите, как остроумно Воннегут подсвечивает эти проблемы в одном из своих романов — «Завтраке для чемпионов»:

« — Наверно, это не то слово, — сказала Патти. Она привыкла извиняться за неверное употребление слов.

Ее к этому приучили в школе. Многие белые люди в Мидленд-Сити говорили очень неуверенно и потому старались ограничиваться короткими фразами и простыми словами, чтобы поменьше попадать впросак. Двейн, конечно, тоже говорил так. И Патти, конечно, тоже так говорила.

А выходило это потому, что их учительницы английского языка морщились, затыкали уши и ставили им плохие отметки, когда они не умели разговаривать как английские аристократы перед Первой мировой войной. Кроме того, эти учительницы внушали им, что они недостойны писать или разговаривать на своем родном языке, если они не любят и не понимают замысловатые романы, и стихи, и пьесы про давнишних людей из дальних стран вроде «Айвенго»

Чернокожие, однако, никак не желали с этим мириться. Они говорили по-английски как бог на душу положит. Они отказывались читать непонятные книжки, потому что они их не понимали. И вопросы они задавали дерзкие: «С чего это я буду читать всякую такую

"Повесть о двух городах"? На фиг мне это надо?»

Патти Кин провалилась по английскому языку в тот семестр, когда ей было положено читать и ценить «Айвенго» — такой роман про людей в железных доспехах и про женщин, которые их любили. И ее перевели в дополнительную группу, где заставили читать «Добрую землю»! — книжку про китайцев.

тг: @baryshnikovwrite

Мне было десять, когда я впервые услышал звуки выстрелов. Последний месяц они становились все ближе к дому, но теперь автоматная очередь затрещала на соседней улице. В те годы оконные рамы были еще деревянными, с годами они рассыхались, слабели, и стекла дрожали от каждого громкого звука. Когда мама вбежала в детскую, я сидел на полу у окна, закрыв уши. Она увела меня в гостиную, схватила телефон — звонила, говорила, говорила, говорила и плакала.

Через несколько дней за отцом пришли военные. Он улыбался, как будто ехал в рабочую командировку, в какой-нибудь солнечный город. Но когда прощались, лицо его было другим и тогда я понял, что дела плохи. Нас с сестрой отправили к бабушке — небольшой шахтёрский город на Донбассе. На вокзал мы долго и мучительно ехали в душном потоке машин с белыми ленточками на зеркалах — это был знак, что в машине гражданские.

Донецк оказался маленьким рабочим, ни чем не примечательным, скучным и унылым городом. Прогулка по кладбищу в понедельник была бы увлекательнее, чем прогулка по центральной улице города. Мама звонила раз в неделю. У междугородних звонков был особенный, узнаваемый звонок — и мы со всех ног мчались к телефону. Но бабушка всегда сначала уводила нас в другую комнату, закрывала дверь, и потом поднимала трубку. Говорила очень тихо, как будто хотела заглушить саму возможность плохих новостей. В это время мы сестрой прижимались к двери и слушали. Рядом лежала большая стопка грампластинок. Вверху всегда были записи юмористических концертов Евгения Петросяна. Бабушка обожала его, и каждый день заряжала какую-нибудь пластинку на всю громкость пока лепила пельмени в крохотной и раскаленной от летней жары кухне. Голос Петросяна тогда казался мне фальшивым, он был неуместным, не приятным, не нужным, но в какой-то момент я обнаружил, что на нем было очень мягко и удобно сидеть. Мы внимательно следили за выражением лица бабушки, за ее губами и глазами, бровями, скулами и пытались разгадать ее настроение. Мы хотели узнать — новости об отце. После тезисного диалога, бабушка звала нас к телефону. Слышать мамин голос было новым, неизвестным до сих пор счастьем. Я спрашивал об отце, о том как скоро закончится война, когда мы вернемся домой и звонил ли мне кто-то из одноклассников. А потом приходило время прощаться. Это было самое сложное. Голос мамы тонул в тревожной бесконечности и на их место приходили унылые, короткие телефонные гудки.

Война закончилась в конце июля. В августе за нами приехали родители. Мама похудела, глаза стали старше, но голос не изменился. Шуток отца я тогда не понимал, но мне нравилось когда он улыбался. Этот день мог бы стать одним из самых счастливых, но бабушка тоже захотела победы. Она выставила счет родителями за наш летний лагерь для беженцев. С деньгами тогда было туго. Война. Родители просили отсрочки, но бабушка жаловалась на дорогие междугородние звонки, наш звериный аппетит и навсегда утраченные нервные клетки. В конце концов, отец отдал ей все деньги, что у них были с собой. Мама просила отца не принимать близко к сердцу, все эти жалобы стариков, но отец был непреклонен. По дороге домой, в поезде мужики обратили внимание, что мы больше восьми часов не ели и предложили свежий хлеб с какой-то вонючей рыбой. Это был вкус победы — соленый и дурно пахнущий. Но мы были счастливы.

тг: @baryshnikovwrite

Уверяю тебя, что, как брат и близкий к тебе человек, я тебя понимаю и от всей души тебе сочувствую... Все твои хорошие качества я знаю, как свои пять пальцев, ценю их и отношусь к ним с самым глубоким уважением. Я, если хочешь, в доказательство того, что понимаю тебя, могу даже перечислить эти качества. По-моему, ты добр до тряпичности, великодушен, не эгоист, делишься последней копейкой, искренен; ты чужд зависти и ненависти, простодушен, жалеешь людей и животных, не ехиден, незлопамятен, доверчив... Ты одарён свыше тем, чего нет у других: у тебя талант. Этот талант ставит тебя выше миллионов людей, ибо на земле один художник приходится только на 2 000 000...

Талант ставит тебя в обособленное положение: будь ты жабой или тарантулом, то и тогда бы тебя уважали, ибо таланту всё прощается. Недостаток же у тебя только один. В нем и твоя ложная почва, и твое горе, и твой катар кишок. Это — твоя крайняя невоспитанность. Извини, пожалуйста, но veritas magis amicitiae... Дело в том, что жизнь имеет свои условия... Чтобы чувствовать себя в своей тарелке в интеллигентной среде, чтобы не быть среди неё чужим и самому не тяготиться ею, нужно быть известным образом воспитанным... Талант занес тебя в эту среду, ты принадлежишь ей, но... тебя тянет от неё, и тебе приходится балансировать между культурной публикой и жильцами vis-a-vis. Сказывается плоть мещанская, выросшая на розгах, у рейнскового погреба, на подачках. Победить её трудно, ужасно трудно.

Воспитанные люди, по моему мнению, должны удовлетворять следующим условиям:

1. Они уважают человеческую личность, а потому всегда снисходительны, мягки, вежливы, уступчивы... Они не бунтуют из-за молотка или пропавшей резинки; живя с кем-нибудь, они не делают из этого одолжения, а уходя, не говорят: с вами жить нельзя! Они прощают и шум, и холод, и пережаренное мясо, и остроты, и присутствие в их жилье посторонних...[an error occurred while processing the directive]
2. Они сострадательны не к одним только нищим и кошкам. Они болеют душой и от того, чего не увидишь простым глазом...
3. Они уважают чужую собственность, а потому и платят долги.
4. Они чистосердечны и боятся лжи как огня. Не лгут они даже в пустяках. Ложь оскорбительна для слушателя и опошляет в его глазах говорящего. Они не рисуются, держат себя на улице так же, как дома, не пускают пыли в глаза меньшей братии... Они не болтливы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают... Из уважения к чужим ушам они чаще молчат.
5. Они не уничтожают себя с той целью, чтобы вызвать в другом сочувствие и помощь. Они не играют на струнах чужих душ, чтоб в ответ им вздыхали и нянчились с ними. Они не говорят: меня не понимают!..
6. Они не суетны. Их не занимают такие фальшивые бриллианты, как знакомство со знаменитостями, восторг встречного в Salon’e, известность по портерным...
7. Если они имеют в себе талант, то уважают его. Они жертвуют для него покоем, женщинами, вином, суетой...
8. Они воспитывают в себе эстетику. Они не могут уснуть в одежде, видеть на стене щели с клопами, дышать дрянным воздухом, шагать по оплёванному полу, питаться из керосинки. Они стараются возможно укротить и облагородить половой инстинкт... [...] Воспитанные же в этом отношении не так кухонны. Им нужны от женщины не постель, не лошадиный пот, [...] не ум, выражающийся в умении надуть фальшивой беременностью и лгать без устали... Им, особливо художникам, нужны свежесть, изящество, человечность [...]... Они не трескают походя водку, не нюхают шкафов, ибо они знают, что они не свиньи. Пьют они только, когда свободны, при случае... Ибо им нужна mens sana in corpore sano.

И т.д. Таковы воспитанные... Чтобы воспитаться и не стоять ниже уровня среды, в которую попал, недостаточно прочесть только Пиквика и вызубрить монолог из Фауста. Недостаточно сесть на извозчика и поехать на Якиманку, чтобы через неделю удрать оттуда...

Тут нужны беспрерывный дневной и ночной труд, вечное чтение, штудировка, воля... Тут дорог каждый час... Поездки на Якиманку и обратно не помогут. Надо смело плюнуть и резко рвануть... Иди к нам, разбей графин с водкой и ложись читать... хотя бы Тургенева, которого ты не читал... »

тг: @baryshnikovwrite

«Как будто я мог бы объяснить это словами», — отвечает писатель, говоря о своей боли. После этого можно ничего не писать. Но письмо большое, известное.

Тексты Кафки сплошной вакуум безысходности. С одной стороны жаль по-человечески Кафку, он ни в чем не мог разобраться и найти выход: ни со отцом, ни с религией, ни с собой толком. Какая-то потрясающая неудача. Даже это письмо не дошло до отца. Мать вернула его с парой одобрительных предложений.

Я когда-то тоже писал отцу, которого уже нет. Интересно, конечно, какие неожиданные воспоминания приходят и как много чувств.

тг: @baryshnikovwrite

— Отец увлекался фотографией. После его смерти в доме осталась мастерская где, как мне казалось, он родился, жил и умер. Мать хранила ее, но в этом году решила сделать ремонт в доме. Теперь мастерскую нужно разобрать, растолкать по полкам и раздать близким. На ее месте будет гардеробная.

Два квартала мы прошли молча и когда подошли к дому, Анна мягко посмотрела на меня.

— Хочу забрать кое-какие вещи оттуда. Боюсь, что их окажется больше, чем смогу унести и... Может у тебя получится съездить со мной?

Чтобы не случалось с Анной, я никогда не знал ее чувств, а если пытался узнать, получал в ответ скупую телеграмму сухих слов. На следующий день мы выехали в Тверь. Воздух в вагоне поезда иссох, Анна листала какой-то журнал для архитекторов, страницы которого были обклеены цветными закладками.

— Архитектора сегодня лишена эстетики. Хотя я всегда считала, что потребность человека создавать и созерцать красивые образы, так же необходима, как и дышать.

— Ты была близка с отцом?

— Теперь все только утилитарно. Но, что интересно, никто не умер. Не жалуются, живут себе.

— Что с ним случилось?

— Он отравился.

Какое-то время мы ехали молча, но позже Анна рассказала, что это произошло из-за смерти старшей сестры. Она утонула в озере.

— Трагическая случайность. После этого отец замкнулся. Последние шесть лет мы практически не общались. Все свободное время он отдавал фотографии и проводил в мастерской. Там он проявлял пленку еще этим своим старым химическим методом. Удачные фотографии собирал в альбомы, подписывал.

— Что он чаще всего снимал?

— Улицы, детей, ну и то озеро.

Мы проехали несколько станций прежде, чем она снова продолжила.

— Когда это случилось мы были уверены, что отец оставил записку. Но полиция заверила, что самоубийцы, желающие попрощаться, всегда оставляют послания на видном месте. Поэтому, если мы ничего не нашли сразу, то ничего и нет. Но каждый раз когда приезжаю домой и часами просиживаю в мастерской, листаю альбомы, мне кажется, что на самом деле, ищу эту записку.

Поезд прибыл, от вокзала еще двадцать минут в пустом автобусе и мы на месте. Родительский дом Анны стоял на окраине города. У ворот уныло торчал большой куст сирени, который наверняка весной живописно вспыхнет.

— Это наша семейная сакура, — Анна улыбнулась, — ты зайдешь?

Я не решился и пошел прогуляться. Мне хотелось найти то озеро. Как-будто по его размеру или внешнему виду, смогу понять глубину и характер душевной раны Анны и, что все это скажет мне о чем-то важном. Анна с её непостижимыми тайнами словно подсвечивала мир вокруг меня. Я никогда не считал сколько мы знакомы, но до нашей встречи теперь все казалось тусклым, выцветшим кадром из старой плёнки. Без неё, без её историй, лицо города и жизни теряло очертания и расплывалось в монотонной серости. Я не находил в себе смелости признать, что её молчаливые отказы и незавершённые фразы меня не отталкивали — напротив, только сильнее притягивали. Возможно, эта близость на расстоянии и была тем, что помогало мне не задыхаться в обыденности.

Анна вернулась с парой чемоданов. Я помог и увидел, что запирая дверцу ворот, она держит в левой руке книгу. Это был «Решающий момент» Анри Картье-Брессона. На обложке было фото с детьми, которые заполнили винтовую лестницу и застенчиво, сверху вниз, смотрели в объектив камеры.

— Читала, этот француз мог целыми днями рыскать по улицам, чтобы в какой-то момент щелкнуть затвором и поймать жизнь в ловушку. Но с отцом, по-моему, все вышло наоборот.

Анна опустила глаза, потом как будто хотела посмотреть на меня, но не смогла. Сдерживала слезы. Мне захотелось ее обнять, но Анна повернулась в сторону дома, чтобы еще раз посмотреть на окно мастерской отца и затем на часы.

— Все в порядке, мы еще успеваем на автобус.

Все время по пути назад Анна теперь листала Анри-Брессона, и периодически смотрела в окно, которое из темноты на улице теперь отражало внутренности вагона и ее уставших пассажиров. Дорога назад теперь казалось мне мучительно долгой.

— Знаешь, я была уверена, что не стану, как мой отец. А теперь боюсь, что так оно и случилось.

— Какой ты боялась стать?

— Замкнутой. Разве тебе так не кажется?

— Не знаю. Есть немного, но ты всегда была такой, как мы познакомились.

— Сколько ты уже таскаешься за мной? Третий или четвертый год?

— Я никогда не считал сколько мы знакомы.

— Ничего у нас не выйдет. Мне может и хочется любви, но любить я не умею...

Анна что-то еще говорила, но я уже не слушал. После этой поездки мы попрощались и я вернулся к своей обычной рутинной жизни. Днем занимался переводами технической литературы с английского, а вечером после прогулки просиживал в кофейне. Сначала приходил на Остоженку, но теперь она уже не казалось мне такой привлекательной. Обычная улица. Поэтому я стал брать кофе с собой и пить дома.

Сколько бы я ни тянулся за ней, Анна оставалась далёкой, тонущей где-то в утреннем тумане улиц. В её взгляде всегда угадывалось что-то непостижимое, будто, заглядывая в её глаза, я смотрел сквозь треснувшее стекло, искажённое и чуждое. Но как бы она ни избегала близости, я возвращался. Всегда был рядом, даже если знал, что ничего у нас не выйдет. Сегодня за чашкой кофе посчитал, что мы знакомы три года и восемь месяцев, и листая ленту фотографий, неожиданно понял, что за все время дружбы у нас ни одной совместной фотографии. Даже какой-то глупой, что обычно делают в шутку, ради забавы.

Прошло два два долгих месяца когда Анна позвонила и взволнованно рассказала, что во время, ремонта под деревянным полом мастерской неожиданно нашли фотоальбом, который отец спрятал задолго до своей смерти. Никто не знает зачем он туда его спрятал. Скорее всего это было какое-то его послание поколениям. Альбом в основном состоял из семейных фотографий, которые прежде никто из домашних не видел, и на которых были отец с Анной и были счастливы, как она никогда не знала. Там еще, у фотографий были записи, которые Анна хотела мне зачитать, но не смогла и залилась слезами. Скоро мы снова вышли на Остоженку по которой гуляли по большей части из-за архитектурных увлечений Анны.

— Пойдем в сторону Барыковского переулка. Хочу показать тебе один скульптурный фриз.

По дороге Анна рассказала, как упрашивала мать отложить ремонт, как навсегда прощалась с отцом, с которым не успела познакомиться и, как много чувствует сейчас.

— Вот, здесь. Смотри наверх. Видишь, там на уровне третьего этажа фриз. Там серны между цветов на фоне гор и стая летящих птиц. Вот-вот, скользнут закатные лучи солнца и все это оживет!

Причудливый рисунок кованых балконных решеток, кронштейнов и ограждений, которыми был оформлен фасад дома Бройдо, напоминал корни растений прочно впившихся в стену. В закатный час все эти прихотливые изгибы стали живым импульсом природы и на истоптанных ступенях крыльца Анна прижалась ко мне и вытянула руку со смартфоном, чтобы сделать наше первое совместное фото.

тг: @baryshnikovwrite

Насколько отличная «История на миллион» Макки, настолько же плоха эта по-моему. Мало интересных примеров и разборов диалогов. Канцелярский язык, куча новой введенной Макки терминологии, которая не всегда соответствует уже привычный, что сильно усложняет чтение. Читать это сложно. Еще я подозреваю, что у книги не самый удачный перевод. Но есть и хорошая новость — интересные книги о природе диалога еще впереди.